Есть такие писатели, которые создают вокруг себя ореол, или, лучше, атмосферу. Чаще всего дурнопахнущую, с ароматами пота, дерьма и прочих человеческих выделений. И к книгам таких писателей хочется подходить соответствующе.

Несколько недель назад я купил Тропик Козерога Генри Миллера. Этому было две переплетающиеся причины:
1) Книга стоила 38 рублей.
2) Изо всех книг по 38 рублей мне был знаком только Миллер (по Тропику Рака).

Книга была хорошая, на газетной, но чистой бумаге, в блестящей мягкой обложке — и читать её было дико тяжело. Я везде носил её с собой, пытаясь пробраться сквозь сюжетные перипетии половых органов, и всё тщетно.

Зато от носки книга изрядно потрепалась, загнулась и замусолилась. Я ставил на неё кружки пива. На полу она лежала чуть ли не чаще, чем на полке — не специально, просто вываливалась из кармана. Пару раз я на ней лежал и сидел.

Она побывала в туалете плацкартного вагона – единственном месте в поезде, где в два часа ночи ещё горит свет и можно читать.

И вот теперь она читается очень хорошо.

Генри Миллер отторгается многими. Действительно, читать про то, как он просит у приятеля посмотреть на сюсечку его сестры (самое невинное из повинных), приятно не всем. Мне, кстати, тоже.

Это не прибавляет автору элитарности, хотя до него так раскрепощён не был никто — неслучайно Лимонов в послесловии к Эдичке пишет: Придётся ли советскому читателю ждать Эдичку 30 лет, как в своё время ждал американский… Тропик Рака, или дело обойдётся парой десятилетий?, — намекая на свою аналогичную роль.

Миллер — честный биограф. Педантичный, как и положено немцу, что пробивается даже через New-Yorkity автора. У него есть методология, которую он в конце первой трилогии всё же раскрывает:

Меня переполняла извращённая любовь к вещи-в-себе, и не философская привязанность, а страстный, отчаянный голод, пылкая устремлённость… У меня был не глаз, а микроскоп на изъяны, на уродливые приметы, которые и составляли для меня красоту предмета.

Поэтому так много грязи.

Начинаются Тропики, можно сказать, целомудренно — бытовая ситуация, в которой Миллер оказался. В ней уже густо замешано искомое уродство, и вот гнойник прорывается. Миллер рассказывает спокойно, но перебивает сам себя, и вот Достоевский сменяется размышлением о Супервлагалище (ну понятно, там слово похлеще), а оно — рассказом о том, как его район стал еврейским гетто.

Так виноват ли Миллер, что и Достоевский, и влагалище так на него повлияли? Нет. Они просто оказались носителями идеальных уродливых примет, до которых Миллер так охоч и из которых сложилась собственно жизнь автора.

Не пытайтесь найти линейность повествования. В прямой линии изъянов нет.

Борисыч, специально для БТNews