Падение коммунизма, скудная еда, отсутствие горячей воды, ледяная квартира, странные звуки из-за стен…

Когда мне было 13 лет, мои родители отправили меня пожить месяцок в России. Только относительно недавно я осознала, как странно это звучит. Сейчас, когда я рассказываю друзьям, как я жила на самом верху советской многоэтажки без горячей воды, будучи ещё ребёнком, они буквально теряют дар речи и жутко удивляются. Но многие годы я думала, что это просто ещё один типичный пример тому, какая же безбашенная у меня семья.

Мои родители всегда любили приключения. Когда мне было четыре, а моей сестре – восемь, мы переехали из Суррея в Северную Ирландию, где папа нашёл работу хирургом. Был 1982 год, и ещё не угас Ирландский конфликт. Дорога в школу лежала через контрольно-пропускные пункты с вооружёнными солдатами на посту.

Наши родители очень хотели, чтобы мы познавали мир за пределами нашего двора. Мама-швейцарка учила нас говорить по-французски, а папа читал русские книжки на ночь.

Поэтому, когда в Белфасте я пошла в школу и среди предметов на выбор оказался русский язык, я сразу поняла, что буду изучать. Мужчина с тёмно-русой бородой, так похожий на Льва Толстого, учил меня азам русской азбуки. Чуть позже моя сестра, учившаяся в английской школе-пансионате, тоже решила учить русский, и уроки у неё вёл учитель из мальчишеской школы по соседству.

Идти в ногу с программой белфастской школы у меня не получалось. Я обогнала её на год вперёд и была такой маленькой ботанкой, говорила с шикарным английским акцентом. Ещё я плохо одевалась: в основном, носила вельветовые штаны и кислотно-оранжевый рюкзак. Жилось мне невесело и я ушла из школы на третьем году, не доучившись полгода. Решили, что когда я пойду в новую, я повторю и догоню весь материал.

Я думала, что эти блаженные полгода буду слоняться по дому, сидеть допоздна и смотреть «Соседей», которых крутили во время обеда. Но у моих родителей были другие планы.

Учитель русского, который занимался с моей сестрой, собирался в Новгород – вёз школьников на учёбу по обмену, и его уговорили взять меня с собой. Все ученики (кроме моей сестры) были семнадцатилетними парнями. А когда они поедут домой, я должна была остаться в России ещё на две недели.

Мы отправились в путь в апреле 1992 года. Восемью месяцами ранее неудавшийся переворот положил конец власти коммунистов в СССР. В декабре Михаил Горбачёв покинул президентский пост. И когда я прилетела на вихляющем аэрофлотовском самолёте, самым влиятельным человеком в стране уже был Борис Ельцин. Я видела Ельцина по телевизору: там показывали, как он произносит воодушевляющую речь с танка. Не самая устойчивая политическая атмосфера для ничего не подозревающего тринадцатилетнего ребёнка. Я понятия не имела, чего ждать.

Та самая речь Б. Ельцина. Москва, 1991. Фото: Diane-Lu Hovasse/AFP/Getty Images

иностранцы в России, Россия девяностых

Когда я наконец вывалилась из аэропортового автобуса, уже стемнело. Вот поставили на пол мой чемодан, и я попрощалась с сестрой, изо всех сил пытаясь выглядеть бодро вопреки волнению. Подняв глаза, я увидела лунный свет, едва пробивавшийся из-за высоток. Меня встретила молодая женщина с крашеными блондинистыми волосами. Она отвела меня в одну из высоток, и спустя несколько лестничных пролётов мы оказались на верхнем этаже.

Тут я познакомилась с мамой этой женщины, Верой – у неё я и должна была жить. У неё тоже были крашеные светлые волосы и тяжёлый макияж. Она улыбнулась, блеснув золотыми коронками.

Мне показали квартиру, которая состояла из ванной, двух спален, гостиной и кухоньки. На ум мне пришло одно-единственное русское слово – «вкусно». Я думала, что это значит «мило», и на каждую комнату говорила «вкусно» и одобрительно кивала, а те женщины смеялись. Только потом я узнала, что «вкусно» — это «приятно на вкус».

Помню, что после всех этих знакомств и экскурсий меня охватила невероятная тревога. Я едва могла разобрать, что говорят окружающие. Когда я ложилась спать, у меня ком в горле застрял. Только сон и был хоть чем-то знакомым здесь. С самого первого дня, просыпаясь утром, я сначала на секундочку представляла, будто я дома, а затем меня передёргивало от осознания, что я нахожусь очень далеко ото всего, что мне близко.

Дни стали похожи один на другой. Выяснилось, что Вера совсем не богата и хотя ей платили за то, что я у неё живу да я ещё навезла подарков, еды не хватало. На завтрак были каша и чёрный чай, в который мы клали варенье. Потом я шла в школу, там на игровой площадке я ненадолго воссоединялась с сестрой, а потом мы расходились по разным классам.

Я подружилась с милой девочкой Жанной; она вечно таскала с собой русско-английский словарик, с помощью которого мы и общались. Именно Жанна открыла мне всю прелесть русского мороженого (честное слово, вкуснее не пробовала). Я потом погостила недельку у её семьи.

Большая часть воспоминаний о том времени сводится к еде, ну или к её отсутствию. В школе нам давали ядрёно-зелёный «фруктовый сок»; на вкус он был как марочный клей. Дома у Веры меня ждала какая-то каша, в которой плавали непонятные косточки, а на десерт женщина открывала банку сгущёнки, и мы ели её ложками прямо оттуда.

Всё было не так, как дома. В квартире у Веры не было горячей воды, и за всё время здесь я приняла лишь одну ванну, для чего мне пришлось спуститься к соседу с нижнего этажа. На улицах почти не было машин, а все, что я видела, были «Шкодами». Всюду меня преследовал острый железистый запах канализации. В музеях выдавали сшитые из ковра тапочки, чтобы не пачкались деревянные полы. Был мороз и снег – тут-то я поняла, почему многие русские носят шубы. В школе процветал «чёрный рынок»: менялись на советские значки. Такие разноцветные эмалевые, с серпами и молотами, стиснутыми кулаками и Лениным. Я собрала довольно-таки внушительную коллекцию.

На вторую неделю выяснилось, что Вера водит к себе каких-то особенных ночных гостей; мне говорили, что это «двоюродные». Приходили только мужики, и каждый раз, когда кто-то оставался на ночь, из-за тонюсенькой стенки я слышала, как они занимаются сексом. Тогда я не особо понимала, что происходит, но сейчас думаю, что, должно быть, это был один из немногих доступных этой женщине способов заработать денег.

Элизабет Дей: "Наверно, я бы не послала своего ребёнка в подобное путешествие в 13". Фото: Martin Godwin для "The Guardian"

иностранцы в России, Россия девяностых

Нет, я не хочу сказать, что всё было так плохо: это неправда. Последнюю неделю я провела в Петербурге у очаровательной пожилой пары, они водили меня по магазинам и угощали свежими яблоками с дачи. Меня до слёз трогала доброта, с которой обращались со мной люди, мало что имевшие за душой. Уезжая, я подарила этим старичкам букет цветов, в который всунула все оставшиеся у меня деньги.

Тогда ещё не было ни электронной почты, ни мобильных – письма были единственным способом связаться с родными. Чтобы я не сильно тосковала по дому, мама присылала мне кассеты с «Арчерами» (“The Archers” — самый долгий в мире радио-сериал, транслировавшийся по BBC Radio 4 – прим.пер.). Когда настало время отправляться домой, я уже здорово болтала по-русски.

И всё же это был нелёгкий месяц. Пока у меня нет своих детей, но наверно, я бы не послала своего ребёнка в подобное путешествие в 13. Недавно я спросила родителей, волновались ли они? Повторили бы они свой поступок, вспомнив о том случае?

Мама сказала, что зато я стала самостоятельной и научилась сочувствовать тому, как живут другие. Это так. В России мне открылись новые горизонты, я увидела другие точки зрения и образ жизни, поняла, насколько хороша была моя жизнь.

Папа сказал, что был уверен в моём дружелюбии и умении преодолевать трудности: «Приключения по определению связаны с риском, но жить без приключений значит прожить жизнь впустую, что есть риск гораздо больший».

Думаю, они оба правы. Я рада, что съездила в Россию, когда мне было 13. Но я рада ещё и тому, что больше мне этого делать не придётся.

comments powered by HyperComments